Александра Цибуля

Пластинка

Подготовка публикации: Екатерина Захаркив

Подробность, данная как парадокс. С одной стороны, непредсказуемые одномоментные объекты распарывают рассудительную повседневность изнутри («ресниц[а] между страниц ненадолго одолженной книги», «старушки на набережной, в спущенных стрингах», «маленькие фиолетовые цветы»). С другой стороны, эти странные детали и есть доводы в пользу обыденности, которая при такой разно-настроенной оптике больше всего похожа на диалектику стыда. Стыд движет нами в противоположных направлениях (к болезненной уединенности и к неконтролируемым отношениям одновременно), делая нас открытыми, незащищенными и уязвимыми. Стыд регистрирует слабости, недостатки и неумолимую несостоятельность как ничто другое; но и также он фиксирует наши надежды, амбиции и самые глубокие связи, постольку-поскольку не существует способа зарегистрировать их, не впадая в эгоистическую одержимость ими. Что, если бы эта «самая субъективная из эмоций» стала чуть менее субъективной? Меньше о нас самих и больше об окружающем мире? Например, возможно ли безразлично заметить причудливые украшения в зданиях Ле Корбюзье, не поражаясь сентиментальностью побрякушек, отбрасывающих жутковатые тени от модернистской рациональности? Или «пожухлость» любовников, запечатленных в скульптуре, чье название вынесено в заголовок одного из стихотворений («на этой // фотографии; она крепкая и тяжёлая, но её ягодицы мягче»)? Пожалуй, подробность всегда появляется на полях, где феноменологическое различие между субъектом и объектом теряется. Так, кажется, что стыд скорее связан с захватывающей близостью, чем с отдалением. Однако здесь, в мучительном магнетизме, как раз и возникает попытка «я» отойти на некоторое расстояние. Многие описывают это как желание исчезнуть. Усилие отстранения, опущенный взгляд — проявление стыдливого желания спрятаться. Но именно такое отстранение трансформируется в творческую дистанцию, на которой подобные идиосинкразии могут беспрепятственно процветать, прежде чем проявиться — по-своему героически, вопреки ограничивающим нормам проекта/общества/ языка. «Есть только-наш-жест, пропущенный через стыд, // который удалось залечить и вернуть себе».

*

Есть время для мира, оно очень короткое,
выпрошенная у гордости и судьбы
«ночь любви в меланхоличном Аиде».
Есть время для трепета, когда я нахожу
твою ресницу между страниц
ненадолго одолженной книги.
Есть только-наш-жест, пропущенный через стыд,
который удалось залечить и вернуть себе.
Есть час, когда меня почти отбрасывает волна сияния,
бьющая прямо в висок из твоей груди,
от тела, покоящегося, возможно, совсем не здесь,
возможно, в мечтах о «пустой глазнице».

*

Листьев нет, безрадостно. Недели и месяцы
монотонной кропотливой работы, без прикосновения.
Позднее лето и старушки на набережной, в спущенных стрингах:
до них никто уже не дотрагивается с любовью,
кроме этого скупого солнца.
Я больше не думаю, что поэзия должна быть непрозрачной,
она должна быть строгой и доверительной.
Снег падает ровно, на маленькие фиолетовые цветы,
как если бы тот, кого ты любишь, был где-то поблизости.

*

что отрывается вместе с осенними листьями
— куски живого тепла
— телесность любви
— все прикосновения, в обратном
порядке, склёванные птицами,
в качестве последнего дара,
поэтому над землёй
проявляется траурное присутствие
расстающихся с ней сил,
немного белесых, стелющихся, почти невидимых

*

Непрерывно сменяющиеся дистанции,
самые непроходимые из которых невидимые.
Непрозрачность вещей, потому что прозрачны
только мёртвые вещи, ставшие некрасивыми призраками.
Неоткрытые вещи и их сопротивление силам зрения:
созревая, они оборачиваются подарками.
Компрессия траекторий и правил
игры, повиснувших в невесомости,
они, в конце концов, и определяют контуры
этого слова, запрещённого к произнесению.

John De Andrea, Paar, 1978

Не только «землистого цвета», но и «пожухлые»: осенние
любовники, и процентное соотношение вовлечённости
в это объятие, где она раздета и приникает, а он —
не принадлежит больше, в горчичных вельветовых джинсах
и с рукой на бедре, в которой тоже — растерянность.
И будут «недели и годы, чтобы с ними прощаться», на этой
фотографии; она крепкая и тяжёлая, но её ягодицы мягче, а сердца,
ты говоришь, можно только давать взаймы; удаляйся более
равномерно, пожалуйста, — теперь уже я говорю, когда
хочу сфотографировать тебя у стеклянного павильона, — не
удаляйся, пожалуйста, так стремительно, приближайся, держи
дистанцию, когда поравняешься с туей, не сужая
горизонт воображения.

*

где проходит граница половой жизни
и живут свободные диктериады
в предместьях, как пригородные цветы
такие же уязвимые, в конце концов
диктериады изнашиваются
идут на убой

*

Драгоценно-нежное, лежа
щее на моем лице, которое при
нято трактовать как мачи
стский жест, вы
пад патриархата, разве
ради этого я перевора
чивала тебя, — чтобы дрожащих
прикосновение глаз,
ныряющих на непосиль
ную глубину, дель
фины au visage de l’autre

*

Насекомые ползут по щекам
под действием силы
притяжения Земли. Что-то
отделяется отпадает от сердца без
болезненно и легко
(но потом оказывается
что оно отвечало за эту самую
складочку, это
особенное выражение).
Излучение между пальцев и шлейф
неразличимого цвета,
того цвета
неочевидное прикосновение.

*

Заоблачный марсоход
весело скачет по кочкам,
а его вышедшие из строя собратья,
тут и там, в бурых лунках,
полегли бесславно и стали космическим мусором.
Дезик и Цыган
не покинули атмосферу Земли,
их имена не вынесли в заголовки
(один раз показали в фильме «Белка и Стрелка»).
Цыган при посадке повредил брюхо, но несерьезно,
прожил долгую жизнь, однажды
укусил за ногу генерала.
Они давно уже умерли: летающие собаки.
Заоблачный марсоход.

*

Выпадение из поля внимания. Выскользнувший, ненаходимый внутри момент необратимости, на отрезке с сентября по январь. Длительность, в течение которой ты обнимаешь незнакомую мне девушку у стойки бара. Всё это время я как будто нахожусь под водой. Пластинка, которая приятно шуршит. Белые брюки. «Петербургский текст» Малой Коломны. Верфи, за которыми как будто бы всё заканчивается, возможно, это и есть тот самый «экзистенциальный горизонт»? Если обогнуть верфи, то окажешься там, где следует оказаться, то есть с двумя мужиками и стиральной машиной посреди Псковской улицы. Вечер, но ещё не стемнело. Снег мелкий и сухой, как порошок.

Александра Цибуля

Родилась в 1990 году в Ленинграде. Искусствовед, магистр филологии, сотрудник Государственного Эрмитажа. Лауреат поэтической Премии Аркадия Драгомощенко (2015), участник Красноярской ярмарки книжной культуры (2015), Поэтического фестиваля в Хельсинки (2015), Фестиваля «Поэтроника» в Москве (2016), Фестиваля видеопоэзии «Пятая нога» (2017), Международного фестиваля писателей в Сеуле (2019). Публиковалась в «Новом литературном обозрении», журнале «Воздух», World Literature Today. Первая тиражная книга — «Путешествие на край крови» (2014). Стихи переведены на английский, итальянский, корейский, финский языки.