Илья Кукулин

Не все, но некоторые

Подготовка публикации: Екатерина Захаркив

Вот здесь стою и озираюсь

Как правило, события в сознании исследователя располагаются хронологически, в противном случае они предстанут хаотичным скоплением образов. Единственный опыт, допускающий свободную регистрацию уплотненного времени вне линейной перспективы, – это опыт поэтического исследования. Здесь непрерывное настоящее (протяженное в потоке сознания, так или иначе отображенном в процессе поэтической речи) не противопоставлено прошлому или будущему – оно, скорее, выполняет функцию сжимающего мгновения, в которое «вдавлены» независимые моменты истории.

В этом смысле тексты, вошедшие в книгу Ильи Кукулина «Парабасис», представляют собой подвижные конструкции полифонических высказываний, исходящих из области исторического воображения. Субъекта такого письма можно охарактеризовать цитатой из книги Ж. Делеза: «Мы говорим «Я» лишь благодаря тысяче свидетелей, которые в нас созерцают: «Я» всегда говорит третье лицо»[1].

Поэзия Кукулина – раскрытый реестр, в котором «созерцающие души», освобожденные от культурной и исторической опосредованности и благословленные сочувствующим автором, ведут свою запись. Калейдоскопический хронотоп этой поэтики предполагает условно ретроспективную оптику (в любом повествовании рассказывается о всегда-уже-произошедшем) – в ее эфемерных координатах возникает альтернативная сцена, на которой разворачивается поэтическая история, насыщенная произвольными комбинациями героев/героинь и событий. Работа воображения здесь нацелена как на создание эффекта присутствия (когда предъявляются реальные исторические факты), так и на производство радикально художественных вымыслов, объединяющих спектр лиц и контекстов (словно бы экспонат[ов] из бюро находок). Например, в тексте «из дневника Данте Алигьери (1265–1321)» несколько концентрических кругов воображения (со всем его адским жаром) сходятся в диалоге «Данте»и «Беатриче» о справедливости того, что происходит с разными историческими личностями из разных эпох после смерти. Финал этого разговора остается открытым – как условие возможности продолжения размышления (— Ты прав, — неуверенно сказала она. — Об этом надо бы еще подумать). Персонажи говорят на современном нам языке, их реплики написаны прозой, что сближает текст с документом бытового диалога. Язык повседневного общения упраздняет барьер между внутренней и внешней речью так же, как и напряжение между индивидуальной и социальной сферами человеческой жизни.

На протяжении всего сборника мы находим подтверждения тому, что каждое из этих понятий существует только как следствие другого: личная темпоральность инкорпорирована в историческое время и наоборот (В верхней части статуи в парке / одно из любимых мест под Питером / да и в русской истории), а авторский язык принимает форму частных формулировок общего дискурса (в данном случае речь в основном идет о публицистическом дискурсе – с особым вниманием к его современному бытованию в ситуации новых медиа). Находясь в тени друг друга, оба элемента оппозиции несут на себе следы разочарования, колебаний и незавершенности: у «Беатриче» нет ответа, она продолжает свое размышление за пределами текста, как «и восточное полушарие // временно погружается во тьму». Поэтому так часто кажется, что поэтический субъект во всей его множественности вовлечен в сложное, даже запутанное размышление. Его внутренняя полемика в общественном и политическом измерениях влечет за собой принципиальную незавершенность этого рассуждения.

Историческое воображение на тонкой грани с личным воспоминанием служит отправным пунктом для непрерывного настоящего поэтической речи. В фантасмагорических мирах, произведенных этой речью, материал формируется по логике ассоциаций (Всеволод Некрасов / был неуловимо похож / на Егора Летова), аналогий (то, как сама Нина Мария Донован читает это стихотворение на видеозаписи в Ютьюбе / я не помню такого драйва / со времен первых выступлений Кирилла Медведева), противопоставлений (Эхнатон / […] / при всех особенностях / всё-таки поклонялся другому солнцу). Нежданная встреча героев и сюжетов, их скоростное мелькание проявлено в смещении регистров, включении как реальных, так и вымышленных цитат, а само их столкновение в «многоглазом» созерцании поэта сравнимо с использованием гипертекстовой технологии. При этом присутствие автора, чья дискурсивная свобода напрямую связана со способностью синтеза всевозможных компонентов существования, четко обозначено в его этически ответственной позиции по отношению к историческому прошлому и современности. Сочувствие персонажам-гостям, приглашенным в тексты Ильи Кукулина, – неотъемлемая стратегия его поэтико-человеческого восприятия мира, в котором центральное место занимает сокровенное переживание, часто возникающее как отклик на политическую несправедливость, но иногда оно связано с едва ли объяснимой болью самой жизни. Такой искренний глубокий опыт присущ каждому из нас в любом историческом эпизоде под любым идеологическим знаменем, и в действительности именно он объединяет людей в сообщество сопричастных.

Екатерина Захаркив

[1]Делез Ж. Различие и повторение /пер. с франц. Н.Б. Маньковской. СПб.: Петрополис, 1998. С.101.

 

* * *

Хорошо бы и дальше теперь не путать
смирение
с унынием.

Оконч. 13.08.2021

На полях Жоржа Бернаноса

Побледнела, стала прозрачной
на розово-фиолетовом, пепельном, с погасающими звезда́ми рассвете
робкая,
стыдливая луна правды
и взошло над миром

солнце лжи —

радостное,
производящее посевы из земли и углеводороды из подземелья,
всё утучняющее,
уточняющее
и объясняющее:

всюду происки.
Вот как оно освещает!

Ткёт своим жаром из воздуха
виде́ния
козней
и неизменно превосходящего их процветания
и произрастания плодов земных.

Тех,
кто ищет на небе луну,
называют нынче людьми лунного света.
Над такими принято потешаться.

Пламенеющий жар
сходит
с плазменных экранов, укреплённых над домами
на всех площадях страны,
над всеми помойками и правительственными учреждениями
— и с внезапно проясневшего неба.

Эхнатон,
казнивший многих несогласных и до безумия любивший дочерей,
при всех особенностях
всё-таки поклонялся другому солнцу —

не тому,
что сияет из каждого паспорта,
любого обратит в веру
борьбы с врагами истинной веры,

не тому, что застыло в средоточии неба,
включённого на пустой канал.

30.09.2013

* * *

Когда девочка встала
и Он попросил, чтобы ей дали поесть,
первым делом она, даже не глядя на родителей,
стала звать:
– Келер! Келер!

Родители были несколько скандализированы:
и оттого, что она не позвала никого из них,
и из-за того, что при рабби
показала, что дала собаке эту омерзительную новомодную латинскую кличку,
так что рабби теперь знает,
что ребенок любит все римское,
но делать нечего –
воскресла.
 
22.12.2017

Центон ночного пробуждения

В России нужно жить долго. Если жить в России долго, рефлексируя на берегу крупной реки, то сначала сможешь увидеть, как мимо тебя по течению проплывет труп твоего врага. Потом — уже против течения — он же, но оживший, с новыми силами и готовый мстить. Потом — по течению — труп другого твоего врага. Потом — он же, но оживший, готовый к мщению и к союзу с первым врагом. Потом — по течению — твой собственный труп. Потом — против течения — ты, но оживший и раздраженно бормочущий себе под нос: «Вэй из мир, опять весь в черемухе овраг».

1213.05.2016

Мастер-класс

Я люблю Достоевского и Гоголя…

Ян Сатуновский

…Чего и вам желаю,
И вам,
И вам,
Вам, месье,
И вам, мадам!

Игорь Чиннов

Почти пятьдесят лет
я учился быть евреем
и всем вам
советую научиться
быть евреями

это полезный навык

главное
правильная установка

нужно просто научиться работать
с чувством
что ты всегда не ко двору

что твое самоощущение
не совпадает с самоощущением большинства
не лучше не хуже а просто не совпадает

вам ведь это знакомо?
я так и предполагал
welcome to the club

надо просто научиться жить с пониманием
что все твои любимые авторы
например не любят Израиль
и/или осторожно относятся к евреям как таковым
не столько за конкретные действия
сколько за привнесенную извне ассоциацию с начальством и капиталом

Патти Смит
Джудит Батлер

ну эти еще

Гоголь Достоевский Пастернак Соломенные еноты
русская интеллигенция

но ты не перестаешь их любить
нежно и сочувственно
даже восторженно
как жена невменяемого но гениального мужа
стул я починю но зато какой блюз
как струна бесконечно звенит в тумане

главное при этом
не считать себя избранным

3.09.2018

Михаил Бакунин рехнулся[1]

завершим реформы так:
над Кремлем — красный флаг!

завершим реформы так:
Сталин, Берия, ГУЛАГ!

Некоторые из тех, которые двадцать пять лет назад
маршировали по улицам Москвы
в эротически блестящей черной коже
и выкрикивали эти речевки,
сейчас участвуют в тех же демонстрациях, что и я.

Не все,
но некоторые.

Черная кожа — то ли поблекла,
то ли на смену ей пришли куртки из болоньи, немарких цветов.

Когда тех, кто некогда так азартно кричал, винтят полицейские,
они звонят из автозака
в ОВД-Инфо
и сообщают о нарушениях прав человека.
 
14.10.2019 

[1]Песня, написанная Алексеем Цветковым-младшим в начале 1990-х годов.

* * *

На самом деле Овсея Дриза звали Иешуа, но поскольку поэта по имени Иисус в советской литературе быть не могло, то публикации идишских оригиналов он подписывал уменьшительным Шике Дриз, а русских переводов — Овсей.

Иешуа Дриз говорит, что в Хеломе жить нельзя.
Иешуа Дриз говорит, что в Хеломе жить нельзя.
Нет, всё правда дико смешно,
стоит лишь раз посмотреть в окно,
но при следующем взгляде начинают болеть глаза.

Как настала зима, местечковый дурак сбежал.
По чистому снегу, язык показав, бежал.
Между двух поездов посреди степи
сам себе говорит «Идиот, не спи!»
и строит вокруг ситуацию, как вокзал.

Я сижу в печи из ледяных кирпичей.
Возмущаюсь, но знаю, что нет здесь вины ничьей.
Анекдот бородатый сидит в кипе,
объясняет мне, как пройти КПП
и найти за ним тех, кто любит погорячей.

31.05.2016

* * *

Все камни,
которые ты метнул в воду
с разных береговых линий Земли, —
с еле слышимым всплеском
вернутся в воздух
и зависнут в нём, покачиваясь,
через двадцать лет
после того,
как ты от них отвернулся.

Не возвращайся на место.
Не проверяй.
Не сработает.

19.06.2016

* * *

Б.И. Иванов
в своей «Истории “Клуба-81”»
вспоминает,
как гэбэшные кураторы, скрепя сердце,
разрешали членам клуба, представителям
несоюзной неподцензурной литературы г. Ленинграда,
выступать с чтением стихов
на различных площадках
и даже в Ленинградском отделении Союза писателей,
но с одним условием:
чтобы в прочитанных сочинениях не было
антисоветчины
религии
и порнографии.

Антисоветчины — это теперь опять понятно без разъяснений,
религии — то есть мало-мальски серьезного отношения к вере,
даже, думаю, атеистического,
и порнографии,
то есть любых заметных намеков на эротику.

Савва лют на порнографию,
давно сказано.

(Он был евреем и в 1939 году очень удивлялся тому, что происходит,
но это уже другая история.)

У этих, из пятого управления,
анкета была чиста, как слеза младенца, которая спасет мир.

Чтобы не было, понимаешь, опять этих барынек и бар,
мечущихся между будуаром и молельней.

И вдруг я понял, чего я хочу.

Чтобы мои тексты, которые я пишу,
о чем бы они ни были,
какие бы лица и реалии в них ни упоминались,

всегда были бы одновременно
по самому своему устройству
антисоветчиной
религией
и порнографией.

И, как говорит по другому поводу

                       житель того же г. Ленинграда гр-н А. Сокуров,
нет у меня другой песни.

25.08.2016 

Из дневника Данте Алигьери (1265–1321)

…И не забудь про меня.

Б. Окуджава

— Ты слишком хорошо устроился со своими представлениями о справедливости, — раздраженно сказала она. — Слишком успокоил свою совесть тем, что все расчислено без тебя. Откуда ты знаешь, кого Бог накажет, а кого нет? Почему ты считаешь, что люди, которых любишь, обязательно должны мучиться после смерти? И те, кого не любишь, тоже, — добавила она скороговоркой.

— Хорошо, — неуверенно сказал я, — а ты как предлагаешь?

— Ничего я предложить не могу, — она говорила уже не раздраженно, а скорее растерянно, — но как-то это несправедливо. Может быть, каждый получает после смерти то блаженство, о котором мечтает при жизни, которое задано, предвосхищено как цель всех его усилий? Саддам Хусейн вечно принимает парад на центральной площади Багдада и слушает, как танкисты, высунувшись из башен, потрясающе слаженным хором, просто-таки в один голос кричат “Духом, кровью — с тобою, о Саддам!”

— А Израиль он при этом не трогает?

— А Израиль не трогает. Потому что вокруг него есть только Багдад, и даже не весь, а только центральная площадь. И то не настоящая, а вторая, возможная. Гитлер вечно на самолете облетает Берлин, застроенный грандиозными сооружениями Шпеера — десятки триумфальных арок, стадион на полмиллиона чистокровных арийских зрителей… Инициатору “сталинобусов” товарищ Сталин вечно вручает в Георгиевском зале Кремля орден Трудового Красного Знамени и произносит тост за его долготерпение, а он, инициатор, отвечает в скромной, но с достоинством произносимой благодарственной речи, что не ожидал, что его заслуги будут оценены так высоко.

— А с хорошими людьми там у тебя как?

— По-разному. Януш Корчак наконец прошелся по всем спальням, убедился, что дети более или менее спят, и теперь пьет кофе с коржиком, зная, что потом часа два не сможет заснуть, и читает новую работу Фрейда. Эрих Мюзам играет с друзьями в футбол в самоуправляющейся анархистской коммуне где-нибудь в центральной Германии, а рядом с ним упорно бегает маленькая приблудная собачка, грязная, но очень веселая, и мешает бить по мячу: Мюзам заносит ногу, а она прыгает и все хочет ударить сама. Андрей Дмитриевич Сахаров в перерыве конференции по физике максимально высокого научного уровня говорит с кем-нибудь очень понимающим, не знаю, с Эйнштейном или Энрико Ферми, о только что придуманной ими теме, по своему положению промежуточной между физикой и философией. Ты же знаешь, самые интересные разговоры на конференциях происходят в кофе-брейках.

— А не надоест?

— В каком смысле?

— Саддама мне, как ты понимаешь, не жалко. Пусть вечно принимает парад. Но как быть с Сахаровым? Ведь самый умный и важный разговор рано или поздно надоедает. Человек от него устает. Разнообразие у тебя там как-нибудь не предусмотрено?

— Ты прав, — неуверенно сказала она. — Об этом надо бы еще подумать.

25–29.04.2012

Илья Кукулин

Литературовед, критик, поэт, преподаватель. Главный редактор сетевого литературного журнала TextOnly. Автор двух поэтических книг, книги о методе монтажа в искусстве «Машины зашумевшего времени» и сборника статей о поэзии «Прорыв к невозможной связи».