Георгий Мартиросян

Если я забуду тебя, Иерусалим

Подготовка публикации: Екатерина Захаркив

В первом сборнике Георгия Мартиросяна «Если я забуду тебя, Иерусалим» на поэтических линзах (их невозможности) / основе двух оптик – около-любви и около-насилия – парадоксальным образом сочетаются различия.  Это воплощено в заключении всевозможных браков, как и в тюремном заключении из-за драк, порванных ушей, письма, оболочки: отношения избытка и обожания в прекрасном курсиве, наклоне (невидимого насилия, опять же, заключенного в скобки, спины-взгляда и волос).

Также ясно прослеживается во многом определяющий эти тексты метод самофиксации эго-документов, эротической буквы времени:

Не вставая с подушек, мы смотрели на икебану в узкой горловине,
и я вспомнил, как болезненно выглядит мой рот, когда я заикаюсь.

Здесь происходит заикание на уровне онтологии, и отдельный маркер работает как описание, о чем можно сказать так: это пересборка социального в картах поколения, которая по-новому ставит вопрос о современности. В этом же контексте прочитывается и авторский комментарий в анонсе сборника: «все [texts] про любовь и нежность — вещах, в которых моему поколению, которое выросло в автозаках и училось насилию у своего государства, слишком часто отказывали»[1].

Это такой вид рождения из простой пены: ты выходишь туда, где тебя изобьют (метка: вид насилия). Однако выход обязателен (как осуществившаяся работа несказанного – избытка внешнего, уличного и лишенного речи); этот выход – часть поэтической практики и доминанта ангажированной любви:

Я говорю, что люблю тебя,
и ты отвечаешь, что ничего не слышишь
из-за сирен проезжающих правительственных машин.

Тексты Георгия Мартиросяна за несколько поэтических шагов легко открывают регионы другого воздуха, асфальта, момента. В этих регионах – около-любви и около-насилия – невидимые фрагменты репрессий и явственные попытки выйти из их поля действия. Видимость (усилий, направленных на высвобождение) и невидимость (властной тирании) работают как названное и неназванное, заголовки текстов, из которых также выстраивается нарратив («забытый язык журавлей», «доильщики космоса», «слезы купальщиков вечером») и отступы под ними.

Аффекты, которые производятся в избытке материальности, не остановить, и они вскипают в эротизме. В этом можно увидеть растрату (будто бы «солнечную растрату глаз» Ж. Батая), которая показывает срез поколения, вторя известным мандельштамовским строкам: «Я рожден в ночь с второго на третье в девяносто одном ненадежном году». Поэтическая иллюстрация вещей и явлений, которых слишком много – события вместо происшествий (только первые имеют последствия, вторые – лишь происходят). Характерно, что в одном предложении могут присутствовать и веки, и ресницы, и сетчатки, но это не детализация, а общее изображение болезненной полноты. (Как и полноты мира, которого слишком много для одного человека, и такая гиберболичность может вызывать тошноту). Можно было бы так сказать, однако это устаревшая риторика. Если тошнота есть, то она – в политическом, в приближении к состоянию войны. Моя страна, как же тебя много, зачем это надо, скажи, ведь в этом избитом избытке начинается насильственный прорыв-срыв-провал в историю, что хорошо видно в тексте «Это и есть поэзия»:

Отворачивая жетон, полицай
выходит за пределы времени.

Момент запечатлен фотографически, на него страшно смотреть. Расколотый субъект растворяется в этой реалистичной материальности. То, что может быть обозначено как «ментальное» превращается в конкретные вещи – Honda Civic – и это знак, пароль, место встречи (как и машины, которые – «лучший рецепт тела», вероятно, лучший рецепт тебя самого).

Кроме того, материальное взрывоопасно, в нем есть революционный потенциал, организованный малым народом внутри языка (как сказал бы Делез). Так частное подрывает общее, универсалистское:

Ты стряхиваешь грязь из-под моих ребристых пластин с наждачки на пол, и так же легко когда-то время вычищало из меня
язык старой Армении, ведь в языке ничего не может остаться
и память языка безлична.

Георгий Мартиросян показывает, на что способна малая – личная – речь внутри большого языка государства, эта речь заряжена гораздо интенсивнее, молекулярное превосходит молярное. И, возможно, самое главное, что эта речь отправляется с двух противоположных пределов, чтобы  в них же сойтись (как в одной из песен Lorde – I’ll love you ’til you call the cops on me): язык любви и язык насилия становится чем-то одним (сочетание), любовь и страх («взять за руку»), насилие и нежность. Это вариант поэтической модуляции, обновленный режим высказывания.

[1] Мартиросян Г. orgija_georgija. Электронный текст. URL: https://www.instagram.com/p/CNmpUjYHg_R/?igshid=1a33tqfqf4pzh (Дата обращения: 12.05.2021).

Стихи из одноименного поэтического сборника (М.: АРГО-РИСК, 2021)

РОССИЯ ДЛЯ ЧЁРНЫХ


Бури скважину. Пришло время выплёскивать из глаз солярку и бензин;
осуши бездные, как мазут, зрачки;
выскобли сетчатки, беременные земляным жиром. Торфяные раковины губ
всех, кого любишь, разбей о бурильные трубы. На вспоротой русской земле
мы топливное масло автозаков,
метонимии нефти.

ДОИЛЬЩИКИ КОСМОСА

Ты так отчаянно бьёшь омоновца в забрало
и хочешь, чтобы это вымя треснуло
и экваторы хрусталиков его глаз вылились на Тверскую,
как живое грудное молоко — горючее,
которым в 1997 году заправили дефолт нашего поколения.
В автозаке нас месят семеро. Моя любовь,
нет ничего парадоксального
в том, что русские космонавты
умеют ходить по земле
и за освещение протестов
они не арестовывают только солнце.

ОДНОПОЛЫЕ ДРАКИ
 
Впервые
сижу в автозаке без тебя.

ОДНОПОЛЫЕ ДРАКИ II

Алое небо в их забралах. После метания
горючих бутылок
вытираешь бензин с моей ладони.

АКВАЛАНГИСТЫ

Я надевал твои линзы и, прекрасный в преломлённой наготе
и слепой от слёз, снова ложился на пол, вспоминая, как ты
стоял у растворённого окна и ладонью отирал с лица дождь,
как я не двигался, потому что я был печальным богом Беккета
и это были наши дни без любви;
а ты не мог приподнять мои веки и увидеть свои надрезанные
ресницы на моих сетчатках,
потому что, угнетённый красотой моего тела, ты засыпал
и нашими анаволиями накрывал прелые тамариксы,
объединившие свои тени.
Ты был последним вдовцом Юга,
и ты любил не меня.

НА САМЫЙ ЮГ, 1981
 
Тени от галогенных фар на потолке
смешаны с сиянием шара Sky Disco Strobocub RGB-1521
и бордовыми миганиями пожарного датчика.
Свет – как слизь пиявкоротой миксины,
и снова – неоднородная прозрачность комнатного воздуха.
Я неподвижно смотрю на плафон,
и мираж Писидийской иконы Богоматери двигается
на моих припухлых глазах –
или это я движусь мимо самого себя,
оставленного тобой в Южной Анатолии.
Сетчатки,
отделяясь от эпителия, мерцают,
и я вспоминаю,
как ты не открывал рот, когда я тебя целовал.

ТОЛЬКО НЕЖНЫЕ УМЕЮТ ВОССТАВАТЬ

Я харкаю тебе в глотку кровавыми пузырями.
Это русская нежность тех, кто не боится трогать ОМОН,
но не может заснуть обнимаясь.

ЗА ОБЛАКАМИ, 2021

Как парашютики одуванчика, вставленного в пистолет,
разлетаются искры от твоего косяка,
пока ты увлечённо говоришь про удовлетворение
у храма в Средних Садовниках.
В тебе ярость поколения, выросшего под кирзачами русских полицаев,
и, передавая мне сплиф,
ты почти что боишься коснуться моего рта.

ЭРОТИКА ЗА СПИНОЙ

На эскалаторе
поправляю
тебе волосы.

АБОРТ ВОСТОКА, ВОСТОЧНАЯ ПОЛЬША

Всё такие же
армянские буквы на твоей майке.
Я снова надеваю её
в твой день рождения. Между Москвой и Варшавой 1151 километр
и язык, на котором мы никогда не говорили.

НЕЛЕГАЛЬНЫЙ АВЕССАЛОМ III

Четырежды подрочил,
чтобы больше тебя не любить.

УОШ

Ртом пушинки ловлю,
чтобы ты улыбнулся.

ВИДИМАЯ ЖИЗНЬ НЫРЯЛЬЩКОВ

Я забывал тебя, как младенец забывает соску — учась говорить:
о постколониальной власти или «Шести ночах на Акрополе» Сефериса.
По утрам твой голос, напоминавший первый петроградский терменвокс,
ворочался во мне, и я сплёвывал на пол свою немую мокроту.
В честь каждого сгустка моей слизи
рождался трагический дворник с узбекским гражданством.
По вечерам я смотрел, как капли с чужого, дагестанского тела
скатывались на неостывшую постель, и мой голос звучал,
как дождевая вода под разогретым шифером.
Вокруг меня резонировала разделённость современности,
и я говорил, стирая её предметы.

Фото Анастасии Потаповой

Георгий Мартиросян

Родился в 1997 году в Белгороде. Живёт в Москве. Стихи публиковались в журнале «Воздух», на «Новой литературной карте России», «полутонах» и др. Участник программ “Iowa International Writing Program” (2016), “Playwriting In Russia” (2017). Шорт-лист Премии Аркадия Драгомощенко (2020). Автор книги «Если я забуду тебя, Иерусалим» (М.: АРГО-РИСК, 2021).